М.Е. Салтыков-Щедрин в Вятке. Часть вторая.


1."Надобно знать, что такое за город Вятка, чтобы понимать всю горечь моего положения".

 Приведу несколько отрывков из писем Михаила Евграфовича, посланных им из Вятки.
 А.Я. Салтыковой, 8 мая 1848 года: "Сependant on m’a reçu à Viatka les bras ouverts, et je Vous prie de croire que les [hommes] gens dont je suis entouré ici ne sont pas des ogres; ils ne le sont qu’à moitié et partant ne pourront pas me manger totalement. Les dames de Viatka, au contraire, sont des ogresses accomplies, borgnes, bossues, en un mot tout ce qu’il y a de moins présentable, et cependant on m’a dit qu’il fallait tâcher de leur plaire, parce qu’ici comme ailleurs tout se fait au moyen du beau sexe..."
Перевод:
"Впрочем, меня встретили в Вятке с распростертыми объятиями
, и я прошу Вас поверить, что окружающие меня здесь не людоеды; они таковы не более чем наполовину и поэтому не смогут съесть меня целиком. Вятские дамы, наоборот, совершенные людоедки, кривые, горбатые, одним словом, самые непривлекательные, и тем не менее мне говорят, что надо стараться им понравиться, потому что здесь, как и повсюду, все делается при посредстве прекрасного пола..." (I. Т.18, кн. 1. С.34).

 Д.Е. Салтыкову - 25 февраля 1852 года: "... Надежды на освобождение из Вятки еще более охладились. Признаюсь тебе откровенно, что судя по этому, я даже начинаю верить в возможность остаться в Вятке на целую жизнь, потому что нет резона к моему освобождению, ежели оно до сих пор признается невозможным. Эта преспектива до того ужасна, что у меня волосы дыбом становятся при одной мысли об ее осуществлении. Надобно знать, что такое за город Вятка, чтобы понимать всю горечь моего положения..." (I.Там же. С. 111).  
 Д.Е. Салтыкову, 28 июля 1852 года: "Что сказать тебе хорошего о себе? Живу я по-прежнему очень-очень скучно, тем более что мне общество здешнее до крайности надоело, и я большую половину моего знакомства совершенно оставил. Живут здесь люди одними баснями да сплетнями, от которых порядочному человеку поистине тошно делается..." (I.Там же. С118).
 Д.Е. Салтыкову, 23 августа 1852 года: "Вообще жизнь моя идет как-то неладно: пятый год служу в Вятке, да и бог весть, придется ли когда-нибудь с нею расстаться. Скука смертельная, да и от дела как-то охота отпадает, а между тем дел много и все прекляузные; очень я боюсь, как бы не попасться впросак.


Не писал я к тебе долго, собственно, потому, что мало времени, да и нового ничего нет. Хил, стар и ленив я стал, и ты едва ли узнаешь меня, когда нам придется свидеться. Вятка сделала на меня самое печальное влияние..." (I. Там же. С.120).

Д.Е. и А.Я. Салтыковым, 18 октября 1852 года: 
"Ты не поверишь, любезный брат, какая меня одолевает скука в Вятке. Здесь беспрерывно возникают такие сплетни, такое устроено шпионство и гадости, что подлинно рта нельзя раскрыть, чтобы не рассказали о тебе самые нелепые небылицы. Хотелось бы хоть куда-нибудь перейти в другое место, только чтобы избавиться от этой непотребной Вятки..." (I. Там же. С.121).



 Вот такая "картина маслом" вырисовывается! Положение ссыльного Салтыкова совершенно несносно, его одолевает "смертельная скука", местное общество ему "до крайности надоело", и его томит желание вырваться хоть куда-нибудь, "только чтобы избавиться от этой непотребной Вятки". 



2. "Непотребная Вятка".


Да, надо признать, что вятское общество (т. е. тот круг людей, в котором Салтыков поневоле был вынужден здесь обращаться) не было образцом высокой культуры. Что уж поделаешь! Во-первых, Вятка не была "дворянским" городом, поскольку в губернии не было помещичьих имений. Дворянское сословие было представлено почти исключительно чиновниками (при Салтыкове в губернском правлении служило более 70 чиновников, в палате гос. имуществ - до 200). Часть таковых - высшая по должностям - получала назначение cюда по службе, и их отношение к своему пребыванию в Вятке часто бывало ничем не лучше (если не хуже), чем у молодого ссыльного Салтыкова. Другая - большая часть - достигала личного или (значительно реже) потомственного дворянства выслугой, но то были по большей части - поповичи, вчерашние выпускники Вятской семинарии. Салтыков оказался в чуждой ему среде, иной происхождением, образованием, интересами. Он-то был дворянином-помещиком, выпускником Царскосельского лицея, его родители владели 2000 душ крепостных. Во-вторых, не было в Вятке и литературной среды Петербурга или Москвы 1840-х гг., объединявшейся вокруг русских журналов; среды довольно "разношерстной" по своему составу и увлеченной самыми разными общественными и литературными идеями, подчас довольно радикальными, а потому кипевшей спорами и страстями. В Вятке отсутствовала не только периодическая печать, но и - театры, университеты и проч. Короче говоря, не было в Вятке всего того, что мы называем "столичной жизнью". Перенесенный указанием высшей власти на сотни верст от "блестящего Петербурга", Салтыков очутился в "провинциальном болоте". В-третьих, материальное положение ссыльного Салтыкова было по его собственному мнению довольно плачевным, в письмах к родным он постоянно жалуется на стесненность в средствах. Наконец, Салтыков в Вятке вынужден служить. Служба для него - тоскливая обязанность, "дел много и все прекляузные". Но служба - это и хоть какое-то занятие, не позволяющее впасть в полное уныние. Это и жалование. Кроме того, с его личными успехами по службе непосредственно связана и его почти единственная надежда на  освобождение от ссылки. 

 В общем, при взгляде на житие Салтыкова в Вятке нам остается только всячески посочувствовать ему, что и делали большинство его биографов, как дореволюционных, так и советских. 
Однако...

2. "Провинция оказалась не слишком уж темною".

Однако, господа, однако... Другой молодой русский литератор по делу о собраниях у Петрашевского угодил не в вятскую ссылку, а на омскую каторгу, но и там выжил. 
Между прочим, и Салтыков бывал на пятницах Петрашевского, но от следствия его имя ускользнуло. "Ну, - скажете вы, - это не довод!" Ладно, согласен. Тогда - что ж такое  представляла из себя Вятка середины ХIХ века и каково на самом деле было положение Салтыкова в вятской ссылке? Во-первых, поговорим о культурном состоянии тогдашней Вятки. Таким ли уж медвежьим углом она была? Как иронично замечает в своем очерке о Салтыкове Л.Н. Спасская, "...если не считать несочувствия французским социалистам за неопровержимый признак темноты, провинция оказалась не слишком уж темною" (II, с.95). В 1735 году в Вятке была основана духовная семинария, выпускниками которой были не только священники вятской епархии, но и такие лица, как, к примеру: Иакинф Черепанов, впоследствии - Иоанн, архимандрит Новоспасского монастыря в Москве и член Св. Синода; Константин Щепин, доктор медицины и ботаники, директор Госпитальной школы в Москве, любимец Ломоносова и друг Карла Линнея. Далее Вятская семинария подарила России поэта и первого переводчика Илиады Ермила Кострова, ректора Казанского университета Яговкина, профессора истории Московского университета Никифора Черепанова, архиепископа Амвросия Серебрянникова - знаменитого проповедника и академика, соратника светлейшего князя Потемкина. Как видим, уровень образования в Вятской духовной семинарии был довольно высок, если из нее выходили такие люди. Сторонились ли вятчане  литературы? Вовсе нет, читали и даже печатались сами. В русских журналах 1850-х годов были опубликованы труды вятчан - современников Салтыкова: исследования о вотяках священника Осокина, этнографические заметки стряпчего Никитина, работы по статистике и этнографии учителя Савинова, по географии - учителя Косарева и т.д. В 1837 году в Вятке была открыта публичная библиотека. Не были редкостью и богатые частные библиотеки; Л.Н. Спасская упоминает некоторые из них - библиотеку своих родителей (книгами из которой пользовался Салтыков), собрания Аркадия и Егора Машковцевых, П.П. Хохрякова, А.Я. Спасского. Интересен в очерке Л.Н. Спасской  и следующий абзац, позволяющий уяснить культурный уровень вятского общества середины ХIX века: "Насколько в Вятке интересовались литературой, можно видеть из следующего обстоятельства: в 1847 году издавался по подписке в Петербурге прекрасный альбом "104 рисунка к сочинению Гоголя "Мертвые души" работы известного художника Агина. Цена была, если не ошибаюсь, 10 рублей. Имена всех лиц, подписавшихся на издание, напечатаны на первой странице альбома. Всего было востребовано подписчиками 105 экземпляров, из которых 8 приходится на долю особ Императорской фамилии; 65 на долю петербургских жителей, различных графов и князей или аристократов литературы и художеств, то были, например, министр Народного просвещения граф Уваров, граф Виельгорский, князь Любомирский и др.; знаменитые писатели: князья Вяземский и Одоевский, Плетнев, Сологуб, Некрасов, Струговщиков; художники Брюллов, Бруни и тому подобные лица; остальные 31 экземпляр разошлись на всю Россию. Из них 20 было выписано в Вятку. Мне кажется, что эти цифры достаточно красноречивы..." (II, с.97). 

 3. "Губернаторша ко мне очень ласкова..."

Теперь поговорим о служебном положении ссыльного Салтыкова и о положении его в вятском обществе. 3 июля 1848 года Салтыков был зачислен на службу в Вятское губернское правление младшим чиновником, иначе - простым писцом. Но уже 12 ноября того же года, благодаря ходатайству вятского вице-губернатора Костливцева, товарища Салтыкова по лицею, и петербургских знакомых, молодой писатель (вспомним, что ему - 23 года) был утвержден в в должности старшего чиновника особых поручений. С 30 мая по 20 августа 1849 года Салтыков - уже правитель канцелярии, а с 5 августа 1850 года назначен советником вятского губернского правления. Все должности - весьма солидные, кроме первой. Вообще, интересно, как в Вятке относились к ссыльным, и как сами ссыльные относились к Вятке; вспомним того же Герцена, смотревшего на вятских чиновников, образно говоря, сверху вниз. Если кого-то не убедил перечень должностей, которые занимал Салтыков в Вятке, то позвольте привести отрывок из письма писателя к его брату, Д.Е. Салтыкову от 25 марта 1852 года: "Губернаторша ко мне очень ласкова, губернатор тоже; но все-таки мне сердечно жаль Середы, которому я обязан как настоящим, так и всем моим будущим, если я впоследствии успею как-нибудь выбраться на дорогу. Если бы ты увидал меня теперь, то, конечно, изумился бы моей перемене. Я сделался вполне деловым человеком, и едва ли в целой губернии найдется другой чиновник, которого служебная деятельность была бы для нее полезнее. Это я говорю по совести и без хвастовства, и всем этим я вполне обязан Середе, который поселил во мне ту живую заботливость, то постоянное беспокойство о делах службы, которое ставит их для меня гораздо выше моих собственных. Середа всегда смотрел на меня с надеждою и участием, и я до конца жизни буду уважать это участие и благоговеть перед памятью этого святого и бескорыстного человека. Все это я счел нужным высказать тебе для того, чтобы объяснить причины привязанности моей к Середе, которые ты, кажется, смешиваешь совсем с иными побуждениями. Так, по крайней мере, я понял из слов губернаторши (новой - Е.В), которая и сказала мне, что будто бы ты, объясняя мою преданность к дому Середы, делал намек на м-м Середу. Уверяю тебя, что и ты и многие в этом отношении совершенно ошибаются. Я любил м-м Середу, как сын любит мать не совсем еще устаревшую и отцветшую" (I, Т.18, кн.2. С.113). Трудно не заметить из текста письма, что вятский губернатор (в 1843-51 гг.) Аким Иванович Середа отнесся к ссыльному Салтыкову с большой симпатией и деятельным участием. Насчет загадочных строк о "мадам Середе" надо сказать, что прямых свидетельств откровенных ухаживаний  за нею Салтыкова не сохранилось, в письме есть только намек на упорно ходившие по Вятке слухи; но в том, что они испытывали друг к другу большие симпатии - сомнений нет. Косвенным доказательством любовных отношений М.Е.Салтыкова и Натальи Николаевны Середы (которая, мягко говоря, была несколько старше своего ухажера) могут служить и следующие пассажи писателя из рассказа под условным названием "Вчера ночь была такая тихая". Первый: "Она сидела на диване вся в белом, грудь ее, эта чудная полная грудь, к которой так еще недавно губы мои с таким трепетом прикасались, была раскрыта; на щеках горел румянец, глаза были мутны, губы сухи от желания; было душно, тяжко в этой атмосфере, проникнутой миазмами сладострастия... Подле нее сидел Дернов, тот самый Дернов, о котором она вчера с таким холодным презрением говорила! Я видел, как он обнимал ее, слышал его поцелуи! Но нет, это были не объятия, это были не поцелуи — то была какая-то оргия чувственности, которой нечистые испарения долетали до моего обоняния; до слуха моего отчетливо долетали судорожные вздохи, которыми разрешалась эта вакханалия; глаза мои впились в эту белую, как пена, грудь; я сам весь изнемогал, весь дрожал от сладострастия, кровь горела, во рту было сухо, одним словом, я сделался как бы участником этой неистовой драмы..." Пассаж номер два:" Если предположить, что все слухи о ее соблазнительных и почти невероятных похождениях справедливы, разве это может исключить мысль о искренности ее отношения ко мне?.. Разве не могла она быть чистосердечною, говоря мне, что любит меня, как дитя своего сердца, и что эту светлую привязанность не променяла бы на все восторги иной, плотской любви? Не натурально ли даже, что эта женщина, исчерпавшая все наслаждения любви, выпившая до дна ее чашу, захотела наконец отдохнуть на чувстве более спокойном, но представляющем источник неисчерпаемых наслаждений?" (II. Т.2. С.471, 473). Пассажи великолепные, но если хорошо вдуматься - страшноватые. А если вспомнить слова Салтыкова о вятских дамах: "совершенные людоедки" и "тем не менее надо стараться им понравиться", то уж совсем какой-то ужас вырисовывается... Кстати, сплетни о его похождениях с губернаторшей - это не те ли сплетни, на которые жалуется Салтыков в письмах?

 Завершая речь о высшем начальстве, добавим, что в лице сменившего Середу на посту вятского губернатора Н.Н. Семенова (1851-57 гг.) Салтыков также обрел покровителя, о чем красноречиво свидетельствуют неоднократные ходатайства Семенова об освобождении писателя из вятской ссылки.

4. "Архивны юноши толпою на Таню чопорно глядят..."

О положении Салтыкова в вятском обществе есть красноречивые свидетельства в очерке Л.Н. Спасской. Вот первое: "Когда он "не по собственному желанию" явился в Вятку, то был немедленно причислен к канцелярии губернатора, и едва осмотрелся, то есть через 2-3 месяца, состоял уже чиновником особых поручений при Вятском губернаторе, обменялся визитами со всем составом тогдашнего вятского общества и был в нем принят, как равноправный его член. Всем известно, что в старинном губернском кругу молодые люди, состоявшие при губернаторе, играли видную роль первых кавалеров, изображая из себя нечто вроде московских "архивных юношей", воспетых Пушкиным, и конечно, всегда приглашались на все собрания, обеды, балы и тому подобные торжества. Из воспоминаний, помнится, Гончарова, в молодости тоже состоявшего при губернаторе, можно видеть, как относились в провинции к таким молодым людям... Салтыков...был бы вправе удивляться и даже обижаться, если бы его обходили приглашениями" ( II, с.123). А вот второе: "Салтыков был всегда в разговоре резок, до крайности несдержан, и со всяким начальством, даже своим непосредственным, держался на равной ноге, без малейшего подобострастия. В вятском же обществе он был принят не как опальный, а как человек с хорошими средствами (родители его имели более 2000 душ), хорошего происхождения и образования, притом как завидный жених для лучших вятских невест (он и выбрал себе невесту в Вятке, дочь местного вице-губернатора Болтина)" (II, с.125). Ни прибавить, ни убавить!

5. "Совершенные людоедки".

А теперь - об отношении Салтыкова к вятскому обществу. Вспомним, что он пишет в письме брату: "Мне общество здешнее до крайности надоело, и я большую половину моего знакомства оставил..." Ну, в самом деле, что полезного и доброго мог найти Салтыков в обществе вятских чиновников - взяточников и лентяев, картежников и пьяниц; людей, живущих одними одними материальными интересами семьи и службы? Как с ними не рассориться? А их жены - "совершенные людоедки"? Возьмем, однако, предмет рассмотрения ближе. Про вятских дам - вспомним еще раз о волочении Салтыкова за мадам Середою (если ухаживания Салтыкова были с корыстной целью - тем хуже для его характеристики, а не её). Еще одна из вятских дам ("совершенных людоедок") Мария Дмитриевна Пащенко, жена управляющего палатой государственных имуществ, познакомила Салтыкова с Н.Н. Ланской (в первом браке - Пушкиной), приехавшей в Вятку вместе со вторым мужем - генералом П.П. Ланским. Л.Н. Спасская пишет: "М.Е. был коротко знаком с семейством Пащенко и был у них принят как родной. Госпожа Пащенко, женщина замечательно добрая, сожалевшая, что М.Е. не может освободиться из ссылки, придумала воспользоваться дружеским расположением к ней Натальи Николаевны и просить последнюю посодействовать исходатайствованию свободы Салтыкову, что при связях Ланских при дворе и в обществе было нетрудно. Та охотно согласилась и с помощью своего мужа достигла скорого успеха. В ноябре 1855 г. М.Е. было разрешено "жить и служить, где пожелает" (II, с.103-104). Оправдывают черный юмор письма Салтыкова с "людоедками" лишь те обстоятельства, что оно носит шуточный характер (но это - как посмотреть) и что оно было написано лишь во второй день пребывания его в Вятке.

6. "Впоследствии и люди нашлись".

Далее, как это бывает всегда и всюду, в вятском обществе были не одни взяточники, немало было и хороших, честных людей. Л.Н. Спасская пишет, приводя слова зрелого Салтыкова: "В своем очерке "Имярек" (род краткой автобиографии) Салтыков так описывает этот период своей жизни: "По обстоятельствам он (т.е. М.Е.) был принужден оставить среду, которая воспитала его радужные сновидения, товарищей, которые вместе с ним предавались этим сновидениям, и поселиться вглубь провинции. Там его встретило совершенное отсутствие сновидений, а затем в жизнь вторглась целая масса мелочей, с которыми волей-неволей приходилось считаться. Юношеский угар соскользнул с него быстро". "Новая жизнь со всех сторон обступила меня; сначала это было похоже на полное одиночество, но впоследствии и люди нашлись". Конечно, "люди нашлись", и притом такие, которые приобрели его уважение и привязанность, но не нашлось единомышленников, а М.Е. недаром утверждает, что "человек только тогда действительно хорош, когда он хорош по-нашему". "Хороших людей. т.е. честных, добрых и разумных встречается довольно, - говорит он, - но все они хороши по-своему" (II, с.94-95). Вторая цитата Салтыкова, которую приводит здесь Спасская, - из его "Писем из провинции". Таким образом, зрелый Салтыков опровергает себя же молодого. Есть ли смысл приводить имена тех чиновников-вятчан, с которыми Салтыков сдружился за годы ссылки? Извольте: Драверты, В.Е.Круковский, К.Л. Пащенко, К.К. Марниц, А.П.Тиховидов, А.Н. Храбрых, Н.И. Циолковский (дядя известного ученого). Не забудем и врача Николая Васильевича Ионина (отца Л.Н. Спасской, в девичестве - Иониной), в доме которого Салтыков был частым, чуть не ежедневным гостем.

7. "Ну и черт с вами! Нога моя больше не будет в этом доме!"

При этом сам Салтыков был далеко не образцом покладистости; чтобы с ним часто общаться, необходимо было иметь завидную выдержку. "Мои родители относились к М.Е. более холодно, чем он к ним, по причине его тяжелого характера и многих несимпатичных привычек - и действительно, с ним нужно было иметь неистощимое терпение: приходя по нескольку раз в день, он то и дело ссорился и мирился. Умный, интересный и остроумный собеседник, М.Е. не мог  выносить противоречий, и в споре терял всякое самообладание и выходил из себя. Сейчас же хватался он за шапку и убегал, бормоча про себя: "Ну и черт с вами! Нога моя больше не будет в этом проклятом доме!" и тому подобное... Но не проходит и полчаса, как смущенная физиономия М.Е. показывается из-за двери, и он спрашивает с виноватой и робкой улыбкой: "Ну что, вы очень на меня сердитесь? Ну, ради Бога, не сердитесь! Простите же меня! Чем я виноват, что у меня такой проклятый характер?"... Конечно, на него не сердились, но такие выходки, беспрестанно повторяясь, страшно надоедали" (II, с.99-100). Вот еще прекрасная характеристика нравственного облика молодого Салтыкова, здесь описывается его привычка за глаза ругать хлебосольных вятчан, угощавших его обедами: "Нужно знать, что М.Е., обладая плохим желудком, однако любил покушать и не отказывался от приглашений пообедать запросто. После такого обеда он, по своей привычке заходить ежедневно, обыкновенно являлся в наш дом, а так как, скушавши лишнее, он чувствовал себя всегда нехорошо, то и начинал без милосердия критиковать обед и бранить угощавших его хозяев. При первых его выходках этого рода мать моя заметила ему, что если он недоволен такими обедами, то не нужно бы и принимать приглашений от них, а то выходит очень некрасиво, что он сначала наедается, а потом бранит тех, кто накормил его. М.Е. возражал, что свинство звать гостей обедать и кормить их дрянью... Слово за слово, завязался спор, и в заключение мать моя дала честное слово, что Михаилу Евграфовичу не удастся никогда пообедать у нее... Сколько было по этому поводу и просьб, и ссор, и споров! Но всё оказалось напрасным, и моя мать выдержала характер. За все 8 лет жизни в Вятке М.Е. ни разу не обедал в нашем доме..." (II, с.109). Напоследок Салтыков "отблагодарил" хлебосольных вятчан, изобразив их в "Губернских очерках" в самом оскорбительном виде:  "Вообще, Михаилом Евграфовичем были описаны люди, у которых он часто бывал в гостях, обедал, играл в карты; они, оказывая ему гостеприимство, никак не ожидали, что будут увековечены им в литературе и притом показаны в таком непривлекательном виде, и находили, что это со стороны его чрезвычайная коварность, хором поносили его и возмущались его "черной неблагодарностью"... Особенно оскорблялся советник питейного отделения Григорий Иванович Макаров, которого Салтыков изобразил в лице Порфирия Петровича Харченко. М.Е. приписал ему происхождение от какого-то пьяного причетника и безнравственной жены его, чего Макаров, родители которого были люди весьма почтенные, не мог перенести и принял как жестокую личную обиду..." (II, с.107). Сатирик, конечно, был прав, если в негативных героях его произведений люди усматривали прототипов. Стало быть, отрицательные черты были подмечены и изображены им верно. Тут не поспоришь. Тогда - как быть нам с самим Михаилом Евграфовичем? Пожалеть его и "залакировать" его облик? На сей счет есть замечательная русская пословица: "Охал бы дядя, на себя глядя!"

8. Карты.

Соглашаясь с народной мудростью, поедем далее. О неуживчивом, почти скандальном характере Салтыкова мы знаем уже достаточно. "Ну, характер - такая вещь, - скажете Вы, - его конем не объедешь". Тем более, что сам Салтыков видел свои недостатки и часто просил прощения. Тогда - каков он был в привычках, ведь тут дело другое. Как он жил в Вятке, как служил и чем занимался в свободное время? Если уж в Вятке "скука смертельная", то эту скуку можно ведь уничтожить умственными занятиями? 
Поди вечерами сидел за книгами и что-то писал? Да так ли оно? Сильно ли сам Салтыков отличался от провинциальных чиновников, чьи пороки он бичевал в своих книгах? Посмотрим: "Он имел много знакомых домов, где он проводил вечера, предаваясь с увлечением карточной игре. Вл. Кронихфельд в "Мире Божием" упоминает о друзьях человечества в провинции: сне, водке и картах, с которыми будто бы познакомился в Вятке и Салтыков, и от скуки, по общему обыкновению, стал проводить вечера за картами. На самом деле М.Е. явился в Вятку уже завзятым любителем карт, к которым пристрастился с детства... Он говорит в "Пошехонской Старине": "Мы все, с молодых ногтей, привыкли к картам, и так страстно любили играть, что готовы были для карт пожертвовать гуляньем"... Зато для детей Салтыковых был сущим праздником приезд их деда, так как при нем с утра до вечера не прекращался вист, в котором и дети принимали участие.
 Раздражительный и нетерпеливый, М.Е. был нестерпим за картами. Он выходил из себя, кричал, бранился и ссорился с партнерами, но без карт не мог обойтись. В доме моих родителей в карты никогда не играли, потому, с наступлением вечера, М.Е. часто исчезал и отправлялся на поиски партии", - пишет Лидия Николаевна Спасская (II, с. 98-99). "Ну, - скажете Вы, - Федор Михайлович Достоевский проигрывал в рулетку последние деньги, причем не свои, а жены. У поэта Некрасова такие бывали  вечера (даже не вечера - играли сутки напролет),  где спускались целые состояния. Слуга Некрасова однажды нашел под карточным столом 200 тысяч (!), кем-то из игроков потерянные, и так как владельца их не нашли, деньги были подарены слуге..." Было дело, не спорю. К тому ж карты - как на них посмотреть - могут стать и некой оппозицией начальству! Вот, пожалуйте: "Петр Борисович Лепехин, охотник поиграть в двухкопеечный преферанс, внезапно вспомнил, что высшее начальство непоощрительно смотрит на такое невинное препровождение времени, и призадумался. Он почел долгом немедленно справиться об этом в своде законов, и хотя ничего похожего на угрозу там не нашел, но на всякий случай, пришедши вечером в клуб, не только сам не торопился составить партию, но даже отказался наотрез от карточки, которую ему предлагал Порфирий Петрович" ("Приезд ревизора". I. Т.3. С.32). Вот видите, смотря как обернуть... Кстати, может быть, и некая стесненность Салтыкова в средствах, на которую он жалуется в письмах из Вятки, была последствием  его пристрастия к картам? А что? Не на щелбаны же по носу они в бостон и вист играли?!

9. Пьянство. Безделье. 
 
 Каковы там друзья человечества в провинции? Сон, водка и карты? Есть собственные слова Салтыкова, приведенные в "Воспоминаниях" его друга Л.Ф. Пантелеева: "В Вятке я ничего не писал, вел самую пустую жизнь, даже сильно пьянствовал..." (III, с. 151). Затем - вспомним "Губернские очерки": "А сон великое дело, особливо в Крутогорске. Сон и водка - вот истинные друзья человечества. Но водка необходима такая. чтобы сразу забирала, покоряла себе всего человека; что называется вор-водка, такая, чтобы сначала все вообще твои суставчики словно перешибло. а потом изныл бы каждый из них в особенности. Ткая именно водка подается у моего доброго знакомого, председателя. Носятся слухи, будто бы и всякий крутогорский чиновник имеет право на получение подобной водки. Нужно справиться: нет ничего мудреного, что коварный откупщик употребляет во зло мою молодость и неопытность. Странная, однако ж, вещь! Слыл я, кажется когда-то порядочным человеком, водки в рот не брал, не наедался до изнеможения сил. после обеда не спал. одевался прилично, был бодр и свеж, трудился. надеялся и все чего-то ждал. кчему-то стремился... И вот в какие-нибудь пять лет какая перемена! лицо отекло и одрябло; в глазах светится собачья старость; движения вялы; словесности, как говорит приятель мой, Яков Астафьич, совсем нет... скверно!" (I, т.2, с.221-222). Да что же это такое! Ничего не писал, спал после обеда, играл в карты, объедался и пьянствовал... Ну может тогда хоть на службе подавал всем пример? Читаем у Пантелееева продолжение "исповеди" Салтыкова: "Получая кроме жалования по должности советника губернского правления, еще 500 рублей за составление городских инвентарей, я имел для этого дела двух помощников, но ни одного инвентаря не составил" (III, там же). Да нет же, есть же свидетельства исправной службы Салтыкова... Вот, например, дело о подавлении беспорядков среди Кайских крестьян. Советовал мужикам одуматься и угрожал вызвать солдат... Э-э, стоп! Для характеристики Салтыкова как истинного демократа этот случай никак не подходит. 

10. Рукоприкладство.

Продолжим рассказ о служебной деятельности Салтыкова в Вятке. Речь пойдет о совсем уж непотребном деле - рукоприкладстве Салтыкова по отношению к подследственным, людям совершенно беззащитным. То, что рукоприкладство чиновников было делом довольно обыденным в николаевскую эпоху, Михаила Евграфовича никак не оправдывает. Даже Лидия Николаевна Спасская - насколько уж она беспощадна к Салтыкову - от описания самих фактов столь позорной несдержанности Салтыкова-чиновника стыдливо уходит. Не верить же ей нет оснований, потому как она приводит слова самого Салтыкова. 
"В прежние времена чиновники особых поручений при губернаторе и советники губернского правления должны были производить следствие по особо важным делам; производил их, к сожалению, и М.Е., хотя по своему характеру он совершенно не годился для этого дела.
 Вот как он описывает в "Губернских очерках" свое состояние во время производства следствия: "Время, предшествующее началу следствия, самое тяжелое для следователя. Если план следователя хорошо составлен, вопросы обдуманы, то нетерпение следователя растет, можно сказать, с каждой минутой. Все мыслящие силы его до такой степени поглощены предметом следствия, что самая малейшая помеха выводит его из себя и заставляет горячиться и делать тысячи промахов в то самое время, когда всего нужнее хладнокровие и расчет".
Особенно изменяло ему самообладание в общении с преступниками. "Я чувствую, - говорит он в тех же "Губернских очерках", - во всем моем существе какое-то страшное озлобление против преступника, я начинаю сознавать, что вот-вот наступит минута, когда эмпирик возьмет верх над идеалистом и пойдут в дело кулаки, сии истинные нелицемерные помощники во всех случаях, касающихся человеческого сердца. И много мне нужно бывает силы воли, чтобы держать руки по швам" Увы! Строгая правдивость заставляет сказать, что часто силы воли не хватало! Я слыхала от очевидцев рассказы о весьма прискорбных сценах в этом роде... Конечно, раскаяние потом долго мучило М.Е. и мы видим, что он до старости терзал себя воспоминаниями об этих сожаления достойных минутах... В своем автобиографическом очерке "Имярек" М.Е. больной, ожидающий смерти и мучимый потребностью самооправдания, вызывает в памяти различные факты своей прошлой жизни, сам сознавая бесполезность этого занятия для успокоения совести, потому что мысленно переживая снова целую жизнь, "собственно говоря существенного результата едва ли бы можно было достигнуть. Нанесенное в минуту грубой запальчивости физическое оскорбление так и осталось бы физическим оскорблением; сделанный в незапамятные времена пошлый поступок так и остался бы пошлым поступком", - грустно замечает он..." (II. с.102-103).  

11. 900 рублей в год.

Мы подходим к концу. Поговорим о материальном положении Салтыкова во время его пребывания в Вятке. Евгений Петряев сообщает, что "до 1850 года жалования Салтыков вообще не имел и жил на деньги, присылавшиеся матерью, которая, как известно, отличалась большой скупостью. В дальнейшем он получал жалованья 900 рублей в год. Для сравнения можно указать, что губернатор  Середа имел оклад в восемь раз больше - 7432 рубля" (IV, с. 248). Картину бедственного положения усугубляют слова самого Салтыкова в очерке "Скука": "Свеча уныло и как-то слепо освещает комнату; обстановка её бедна и гола: дюжина стульев базарной работы, да диван, на котором жутко сидеть - вот и всё" (I, т.2, с.221). Плакать хочется, так жалко Салтыкова!
Ну, что губернатор Середа в восемь раз больше оклад имел - на то он и губернатор, чтобы большой оклад получать. А вот 900 рублей в год (75 руб. в месяц) Салтыкова - это много или мало? И опять нам на помощь приходит Л.Н. Спасская: "Приведу примеры некоторых вятских цен за это время. Дом, в котором помещается теперь почтово-телеграфная контора, нанимал в 40-х гг. дед мой К.К. Фон-Людевиг и платил за весь дом 15 р. в месяц. Сажень лучших березовых дров стоила 50 коп., 1 фунт мяса (почти полкило - Е.В.) 1-1,5 коп., десяток отборных яиц 3 коп., 1 ф. скоромного (сливочного - Е.В.) масла 10 коп., ведро молока 10-15 коп., целый теленок 25-30 коп." (II. с.124). Деревянный дом на ул. Вознесенской (сейчас - Ленина), в котором проживал Салтыков все семь с половиной лет вятской ссылки, сохранился. Теперь там дом-музей Салтыкова-Щедрина. В годы пребывания Салтыкова в Вятке дом принадлежал баварскому подданному Ивану Христиановичу Рашу, принявшему впоследствии российское подданство. После в здании разместилась почтовая станция. Внутренняя планировка дома сохранилась почти без изменений. Одна из комнат - сени, три занимал Салтыков, затем кухня и, наконец, людская, где помещались двое крепостных слуг - Платон и Григорий. Кстати, в советское время в том же доме (до 1968 г., когда в нем был устроен музей) по свидетельству Е. Петряева проживало 3-4 семьи. 
 

---------------------------------------------------------
Источники:
I. М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20-ти томах. М.,1965-77.
II. Памятная книжка и календарь Вятской губернии на 1908 год. Вятка, 1908. Л.Н. Спасская. Михаил Евграфович Салтыков (опыт характеристики). С.77-146.
III. Л.Пантелеев. Из воспоминаний прошлого. Т.2. СПб., 1908.
IV. Е. Петряев. Люди, рукописи, книги. Киров, 1970.

 


promo ru december 2, 2013 21:04 18
Buy for 100 tokens
Приветствую всех участников ru-блога, как давних, так и вновь присоединившихся! У нас есть несколько поводов для радости: - Все выходные информация о сообществе провисела в блоке «Интересное» на главной странице ЖЖ, вследствие чего к нам добавилось около сотни участников! Приветствуем новичков,…